..Я в свое время прослыл жутким хулиганом. Мои родители с пя­тидесятого по пятьдесят третий год прошлого, XX века работа­ли в небольшом, тогда еще районном, украинском городе Чер­кассы на берегу Днепра, чуть ниже Киева. Мама преподавала историю ВКП(б) в педагогическом институте, а папа был учите­лем истории и географии в средней школе. Когда-то в третьем классе (тогда я учился в Москве) к нам пришел настоящий учи­тель музыки, со скрипкой. Я сидел за четвертой партой и скрип­ку видел только издалека. Но меня заворожила эта скрипка при­храмывающего учителя. Он играл на настоящей скрипке. Я не мог тогда предположить, а он нам не объяснил, как устроено все в скрипке, он только играл нам хорошую музыку и разучивал с нами песни. Мне тогда было невдомек, что на смычке натяну­ты конские волосы. Я думал, что смычок — это прибитая к па­лочке длинная пластмассовая пластинка с зазубринками, чтобы они задевали струну. Но смычок с «зазубринками» меня не толь­ко устраивал, но и завораживал. В Москве в 1950 году я не мог мечтать о музыкальной школе. Музыкальные школы были не только расположены слишком далеко от моего рабочего района, но и морально недосягаемы. Когда мы оказались в Черкассах, мой папа, зная о моей мечте, разузнал, что в этом городе, при­чем не так далеко от квартиры, которую дали маме, есть музы кальная школа. Он меня отвел туда на пробу; к его удивлению, ме­ня приняли, и я стал там не самым последним учеником. Тогда только я уяснил, что на смычке — конский волос, а вовсе не пла­стмассовая пластина с зазубринками. И мой учитель по скрипке Яков Львович Янов пошел с родителями и со мной в местный
магазин музыкальных инструментов выбрать скрипку-поло­винку. Фабричную, не мастера...

Но все равно счастье мое было почти безмерным; оно омрачилось лишь тем, что у родителей нехватило денег на футляр. И мама мне сшила для моей скрипки чехольчик из фланели. Вы поймете, почему я так подробно об этом написал. Фланель не очень хорошо отделяла от улицы хрупкий беззащитный инструмент. Мальчик со скрипочкой —
это раздражало мальчишескую вольницу. Да еще и девочка Та­ня по прозвищу Персик возвращалась все время вместе со мной из музыкальной школы. Это тоже раздражало. И меня перио­дически били. Чувство справедливого гнева охватывало меня.Но больше, чем за свою честь, я боялся за скрипку. И когда на­ чинали бить, я загораживал мою скрипку всем своим существом и всей маломощной биомассой. Ну, побили и ушли, но скрипка цела, и я в очередной раз, стесняясь чехольчика, шел провожать Таню-Персик. А проводив, наталкивался снова на заградотряд из телохранителей Яковенко, двухпудового шкета, голова в шра­мах, второгодника, двоечника, который иногда переходил на ко­лы. И вот однажды я «спокойно» отложил скрипку — будь что бу­дет — и двинулся на заградотряд. Я не видел никого из отряда. Я видел своим суженным сознанием только Яковенко. Дружки
расступились. Я сказал:     

— Стыкнемся? — Голос мой дрожал...

Стыкнуться — это для Яковенко было делом привычным. Нос младшими. Я же был одноклассником. А Яковенко был второгодником. Однако по весовой категории мы были одина­ковы. К чести Яковенко, он не струсил — ну как же: на обстри­женной голове было много крупных и помельче шрамов — свое­образные «медали за отвагу». Тогдашние «скинхеды» стриглись насильно школьными парикмахерами, и это было не униформой, а «санитарной нормой». Только нам, интеллигентным мальчи­кам со скрипочками и нотными папками, учителя разрешали махонькую челку, представлявшую предмет зависти. Стыкнуть­ся — это значило, что мальцы из команды не смели уже бить. Стыкнуться — это дуэль. Это должно быть на равных. Яковен­ко стал в стандартную позицию. Но я работал нестандартно —откуда такой опыт? Подойдя вплотную — глаза в глаза, я что-то шипел, "вроде бы не готовясь бить. Я уже знал, что тщедушный фельдмаршал Суворов говорил о быстроте и натиске, и поэтому я не стал размахивать руками и ногами, а, сжав кулаки, внезапно поместил их под подбородок гада. Локти сблизил внизу. И, собрав в точку все силы слабых своих рук, двумя кулаками нанес удар. Яковенко упал. И тогда я бил его ногами куда придется. Не знаю, сколько шрамов-медалей прибавилось на его бритой голове, но синяков на его «харе» было много. И было заведено целое школьное дело о хулиганстве ученика четвертого класса Егидеса Аркаши. Вызвали родителей. И как же это так: мать препода­ет историю ВКП(б) в пединституте, отец — учитель истории в школе, а воспитали хулигана.

Труднее всего мне было объясняться с мамой и папой. Я ска­зал, что, если меня еще тронут, я Яковенко убью. Конечно, сей­час я не потребовал бы от суда даже посадить этого мальчишку. В рассказе я передал только все эмоции, которые тогда испытал. Но родители на всякий случай перевели меня в другую школу.

А в ней произошла похожая история. Пятый класс. Там гро­за однркласеников был второгодник Семенченко. Дело-то было на Украине. Так что — Семенченко. У него был стригущий лишай на голове. И он делал так: проводил ладонью по своему лишаю и сразу же по голове и лицу (да-да, и по лицу) какого-нибудь мальчика. В результате у многих из них тоже появился стригу­щий лишай. Родители и учителя не замечали или, по крайней мере, молчали. Ко мне Семенченко до поры до времени не подхо­дил. Но счастье мое длилось недолго. Подошел. И произвел свой коронный жест — провел ладонью по своей голове... Но по моей голове не успел... Я еще раньше решил, что не дамся. И опять не­стандартное решение (теперь, может быть, оно и стандартное, но тогда я его придумал сам внезапно). Я наступил ногой на его стопу и толкнул его обеими пятернями в грудь. Он упал. И опять избиение хулиганом Егидесом Аркашей — на голове от ударов моих каблуков трудно было понять, где у него стригущие ли­шаи, а где кровоподтеки. Пришлось перевести хулигана Егиде-са в параллельный пятый класс. Сейчас я понимаю, что Семен­ченко так самоутверждался, что это была гиперкомпенсация. Некрасивый, отстающий, со стригущим лишаем, несчастный. Учителям надо было бы пожалеть его, сделать для него что-то доброе, разумеется, помимо лечения. Но я тогда тА в шестом классе этой же школы пришлось драться за право «стрелять», то есть ухаживать, за отличницей (а я ведь тоже был отличник, черт возьми) Аллой Лысенко. Здесь уже русский мальчик Авдеев из седьмого «Б» подошел ко мне и решительно сказал:

— За Лысой — не стрелять! Понял ты?!!

Пришлось драться — опять дуэль, но не по правилам. Меня сразил удар головой — известный хулиганский прием, творчест­ва никакого — так просто, одна наглость. В результате моих ро­дителей позвали к директору: забирайте, мол, вашего хулигана из школы... Но тут мы переехали в Россию, в Пензу. Сказать, что­бы мое положение изменилось, я не могу. Все то же самое. Толь­ко страшнее, потому что удары были мощнее. Это был седьмой класс. Но мои родители, поверив Хрущеву, уехали строить со­циализм в отдельно взятом колхозе на Пензенщине, а я уехал ук бабуле с дедушкой в родную Москву, где продолжил учиться в музыкальной школе, закончил седьмой класс и поступил в фельдшерско-акушерскую школу, где были сплошь девочки, а малочисленные мальчики уже не были такими драчливыми.

Преподавая в восьмидесятых годах в педвузах психологию, я специально стал интересоваться агрессией в детской и подро­стковой среде. Другие психологи почему-то и педагоги больше интересовались чем угодно: леворукостью, близорукостью, ал­коголизмом, но не конфликтами. А вот я свою школьную жизнь помню как постоянную борьбу за достоинство, которое попира­лось старшими ребятами, а потому эта тема близка мне. И когда говорят о дедовщине в армии, понимаю, как мы увидели на при­мере моих злоключений, что

ДЕДОВЩИНА В АРМИИ ТОЛЬКО ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

НАЧИНАЕТСЯ ЖЕ ОНА В ШКОЛЬНЫХ КОРИДОРАХ И ШКОЛЬНЫХ ДВОРАХ.

Дедовщина — не обязательно издевательство старших над младшими. Это всего лишь частный случай. К этому явлению стоит отнести вообще любое подавление более агрессивными личностями дефензивных (защищающихся). Изучив проблему в том числе с привлечением студентов педвузов (курсовые, ди­пломные работы), я узнал, что КАЖДЫЙ подросток когда-либо уже был не не­счастным, и единственное счастье было избить обидчика. испытывал на себе гнет более старших и более агрессивных ребят. И здесь для понимания уже недостаточно житейской психоло­гии («все мы психологи»). Здесь требуется не слишком сложная, очень понятная, но все-таки научная концепция, фрагменты которой были привлечень уже по ходу дела.

У многих людей есть скрытые и видные недостатки, неустра­нимая неполноценность. Мы говорили об этом выше в главе о пси­хотипах. Не так важно, в чем она выражена. Это может быть хромота, худоба, малый рост, неправильный прикус, диспро­порции в лице, картавость, заикание, гнилые зубы. Это может быть гнетущая бедность или недостаточные умственные спо­собности, чтобы усвоить программу. И тогда человек старается компенсировать (восполнить) недостаток какими-то достиже­ниями. В спорте, в учении, в подавлении других людей. Власть — частое и мощное средство компенсации. Но первоначальная компенсация перерастает в гиперкомпенсацию. Человек нара­щивает мускулатуру уже не для того только, чтобы сравняться с другими, но чтобы превзойти их. Так и проявляется это «ги-пер-». Гиперкомпенсация может быть источником позитива. «Очкарик» роется в книгах и становится эрудитом.

Но гиперкомпенсация часто служит формированию злове­щих черт. Приземистый горбун Ричард Глостер становится коро­лем Англии Ричардом Третьим, коварно убрав с дороги законных претендентов.- Это послужило сюжетом трагедии Шекспира, в ко­торой этот гад развернулся в полном своем «очаровании». Но мне запомнился еще и трофейный фильм «Башня смерти». Там Ри­чард держит в стеклянном шкафу кукольные изображения сво­их соперников и по мере их уничтожения выбрасывает фигурки. Он вызывает на спор своего брата Кларенса, кто больше выпьет вина мальвазии, топит Кларенса в мальвазии и тоже выбрасы­вает его кукольное изображение из заветного шкафа. Толстый и низкорослый Наполеон нес социальный прогресс, развивал науки, но сеял смерть. За что гуманный Пьер Безухов и хотел его убить. Таких примеров множество. Особенно часто встречаются они среди паранойяльных личностей.

Этот психологический механизм «гиперкомпенсация комп­лекса неполноценности» впервые описал ученик Зигмунда Фрейда Альфред Адлер. И механизм этот, как мы убеждаемся, всеобщий.

Но вернемся к детям. Школьник гиперкомпенсирует за счет младшего или просто более слабого свой комплекс неполноцен ности по отношению к старшему или просто к более сильному. В особенности тягостна ситуация с второгодниками в младших классах. Такими, как мои одноклассники Яковенко и Семен-ченко. Ребенок, отставший в интеллектуальном развитии от од­ногодков, «возвращает» утраченную самооценку по отношению к его теперешним одноклассникам тем, что подавляет их. Это возможно благодаря превосходству в физической силе и навы­ках в области боевых искусств, где он опережает. Это подкреп­ляется связями с одногодками, которые продолжают учиться в классе, где он не удержался. Такая гиперкомпенсация очень опасна. Страдает при ней не только подавляемый. Резко искажа­ется личностное развитие подавляющего. Он учится пресмыкать­ся перед сильным и получать удовольствие от своего насилия. Так рождается «обыкновенный фашизм». На такой гиперкомпенса­ции далеко не уедешь. Потом-то все равно осадят, осудят и даже посадят. И посадить могут на всю оставшуюся жизнь. А то и во­обще — Нюрнбергский процесс.

Так что же делать нам, родителям, с дедовщиной в школе... Это ведь ужасно. А вы научите своего сына сопротивляться. Психически уравновешенно. Бьет — давай поговорим. Выстаи­вать под ударом. А до этого научите юного человека всему тому, что написано в первой части «Лабиринтов общения». В крити­ческих ситуациях, конечно, надо будет вмещаться родителям... Но это все симптоматическая терапия. А главное - не застав­ляйте ваших и без того агрессивных ребят лишь наращивать мышцы в спортзалах.

Занимайтесь с ними... ПРАКТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИЕЙ.

Егидес А.П.  Учебник семейных отношений, или Брак без брака. — М.: АСТ-ПРЕСС, 2006. - 336с: ил. — (Практическая психология).